№ 58 / Осень 2015

интервью OPEN №58 2015 20 славные предки Толстые существуют где-то с XIV века — цифры я могу уточнить, вечно путаю… Дело было так. Некто при- шел из Ливонских земель и сел в Чернигове, он был боя- рин. И его то ли сын, то ли кто получил за свою непомер- ную толщину прозвище Толстой. Разные были соображе- ния и статусные выкрики разных Толстых. Одни пытались себя возводить к Гедиминовичам. Другие себя к францу- зам возводили…Так или иначе, этот род худо-бедно через историю прошел… Мой предок Петр Алексеевич Толстой был как бы первым начальником ФСБ, при Петре Первом. Он ду- шитель царевича Алексея. То есть он сам его не душил, он его просто выкрал и вывез из Италии. Дело в том, что царь Алексей Михайлович, как известно, женат дважды. И Петр был его единственным ребенком от второй жены. А Толстой Петр Андреич был родствен- ник царя по первой жене, они были в каком-то двою- родном родстве. И когда Софья с Петром устроили кровавую бойню, в которой выиграл Петр, то, вообще говоря, полагалось уничтожить всех родственников с той стороны. И тем более вот такого активного и ум- ного мужика, как Петр Андреич. Его собирались каз- нить. Но он смог уговорить Петра, упал ему в ноги, и тот его сохранил. Правда, стал посылать на очень тя- желые работы. Отправили этого Толстого посланни- ком в Турцию, где его, между прочим, посадили в Се- мибашенный замок. А далее собирались и на кол… Но Петру Андреичу явился во сне святой Спиридон и на- учил, как вести с турками переговоры, чтоб его оттуда выпустили — и его выпустили! С тех пор святой Спи- ридон — покровитель семьи Толстых. Улица Алексея Толстого теперь называется Спиридоновка, да и раньше так называлась. Умирая, царевич Алексей, замученный руками сво- его папы, проклял Петра Андреича Толстого и все его потомство до двадцатого колена. Так говорят. В чем за- ключается проклятие, неизвестно… Двадцать колен не кончились, мы, кажется, четырнадцатые. На нас про- клятие висит. Говорят, это только по мужской линии идет. Лев Толстой, который мне был кем-то типа семию- родного дедушки, в общем, довольно далеко он от меня отстоит, но тем не менее… Он говорил, что в роду Тол- стых очень много встречается людей диких. И я дикая. Абсолютно. Мы самарские. Мы, самарского извода, люди совершенно дикие. Эта моя дикость так на прак- тике выражается во вращении глазами. Я бешеная. Я все время чувствую, что у меня самозавод большой. Как утром встану, надо что-то делать, чтобы этот самозавод растрясти, но так и не растрясаю. Я все время чувствую себя заведенной. У меня адреналин вырабатывается сам. алексей николаевич Алексей Толстой умер молодой, в 63 года. От рака. Моя сестра старшая считает, что он заболел раком, когда увидел Бабий Яр. Она смотрела хронику. Там видно, как он еще с любопытством тянется заглянуть — что там? И вот он еще глядит, еще он человек нормальный, а потом, после того как посмотрел, он стал такой, будто его палкой по лицу… Он очень не любил смерть, очень ее боялся… Отец мой был физик, оптик. Профессор Ленинград- ского университета. Он был ученый, лауреат Сталинской премии. У него было собрано чудовищное количество томов по философии, культуре, литературе. Он выучил три языка — немецкий, английский, французский. Я от него много чего получила. А самое главное — рядом со мной до последнего времени находился человек, который был образцом независти — ко всему прекрасному, всему умному. Когда он видел, что кто-то что-то умеет, изобре- тает, делает, знает, прыгает, он был так счастлив, что све- титься начинал. Отец уважал человеческий ум, он уважал человеческое творчество. И я пятьдесят лет рядом с ним прожила, и это было необыкновенно. И мама такая же была. Она, правда, сдержанней, а он был несдержанный, и потому в нем сияла искренность. писательство И дед, и я вернулись в Россию. Только он в ухудшающу- юся Россию, а я в улучшающуюся. Я сначала пришла к мысли, что не буду писать никогда. Ну, я стишки писала, какую-то ерунду. «Никогда в жизни своей я прозу писать не буду!» — уверяла я отца, когда он начинал со мной про это говорить. Я была близорукой, пошла к Федорову и сде- лала себе операцию. После операции наступало страшное состояние. Три месяца, пока заживали глаза, —а роговицы резали бритвой — я не могла выйти на свет! Особенно зе- леный свет был страшен: глянешь на него, и глаза залива- ются слезами. И вот я три месяца сидела в комнате с двой- ными черными занавесками. Я бешено страдала от боли и потому ничего не читала. И вот к концу третьего месяца пустоты и незамутненности моего мозга всякой дрянью от- крывается внутренний глаз! Теперь-то я понимаю, что то была нормальная медитация…Это было так: я сижу как-то вечером, и вдруг у меня такие яркие какие-то воспомина- ния о детстве, и я знаю, как написать рассказ, и я понимаю, как он будет построен… Я вижу, мутно, все — начало, се- редину, поворот. И я, никогда в жизни ничего такого рода не писавшая, взяла карандаш и с начала до конца все на- писала. Для этого надо действительно очистить свой мозг. Я не люблю самовыражения чистого. Ничего такого нет, что хотелось бы выразить. Мне невтерпеж отразить свои чувства по поводу мира, а не себя отразить. Своим творчеством я довольна на 75 процентов. Грубо так. А успехом я довольна на 120, я на него не рассчиты-