№ 86 / Весна-Лето 2026

классик OPEN №86 2026 46 Из повести «Чаша мирская»: «Я кричу: ходите в свете. А мне эхом возвращается: лежите во тьме. Какое у нас прошлое? История власти над русским народом и войн. Но большинству нет ника- кого дела до власти и до того, с кем он воюет». Обстоятельства сложились так, что рукопись этой повести попала в руки к самому Льву Троцкому, тогда еще всесильному народному комиссару, ярому борцу с контрреволюцией. Одним движением бровей он мог от- править Пришвина в небытие. Но, на удивление, ограни- чился лишь запретом повести к публикации: «Признаю за вещью художественные достоинства, но с политиче- ской точки зрения она сплошь контрреволюционна». Таков был вердикт. И повесть легла на полку на целых шестьдесят лет. А самМихаил Михайлович оказался в деревне на Смо- ленщине и, подобно герою его повести, погрузился в ни- щету. Из дневника Михаила Пришвина: «Как я опустился! Немытый. В голове и в бороде что-то копается. Зубы выпали, жевать нечем. Ничего не читаю, ничего не делаю. Кажется, умирать пора». Его спасла жена. Точнее, женщина, с которой он жил в гражданском браке уже много лет. Звали ее Ефросиньей Павловной Бадыкиной, для Пришвина она была Фросей или Павловной. Фрося родилась и выросла в крестьян- ской семье и потому обладала простонародными навы- ками выживания. Кормились огородом — репой да кар- тошкой. Муки и хлеба практически не было. А если и были остатки зерна у кого-то из зажиточных селян, все заби- рали продотряды по законам «продовольственной дикта- туры». Помогали двое взрослых сыновей, Петр и Лев (двое других сыновей умерли еще во младенчестве). В это тяжкое время Пришвин ничего не писал. Он пе- реживал болезненный переворот в сознании. Мучительно хотелось отдалиться от бедности, грязи и злобы, царив- ших повсеместно. Отгородиться от них. Но чем?.. путь к себе Еще одним способом прокормиться стала для семьи Пришвина охота. Михаил Михайлович вспомнил навыки охотника, полученные в юности. Отец умер слишком рано, чтобы передать ему эти навыки. Зато после него остался целый арсенал охотничьих ружей, которыми мо- лодой Пришвин научился отменно владеть. Одно из этих ружей он унес из родительского дома, прежде чем его разорили восставшие крестьяне. Теперь почти все свое время Михаил Михайлович проводил на природе, находя в лесах и на полях не только дичь, кормившую семью, но главным образом успокоение и вдохновение. Из дневника Михаила Пришвина: «Потому мы радуемся, попадая в природу, что тут мы приходим в себя». Редкий дар всматриваться в чудеса природы, откры- вать для них разум и сердце, видеть в них спасительный противовес человеческому миру алчности и жестоко- сти. Один за другим стали рождаться на свет его небро- ские, трогательные шедевры: «У стен града невиди- мого», «В краю непуганых птиц», «Неодетая весна», «Журавлиная родина», «Жень-шень»… Читая его по- вести и рассказы, где главной героиней предстает при- рода, невольно восхищаешься и даже теряешься от не- вероятной, поразительной способности автора заста- вить читателя видеть, слышать, осязать, даже вдыхать запахи каждой поляны, каждого ручья, каждой рощи, куда мы входим вместе с ним. А более всего поражает бездонная глубина авторской души, вместившей всю эту красоту… Для себя же Пришвин нашел желанную возмож- ность быть вне требований соцреализма, вне идеологи- чески правильных сюжетов и тем. Как он позднее сдер- жанно отзывался о своей самой известной повести «Кладовая солнца», «это вещь советская, но без под- халимства». Теперь его повести и рассказы охотно публико- вали, и нищета наконец отступила. Пришвины смогли переехать в Москву, от Союза писателей им выделили комнату в коммуналке. Михаил Михайлович продол- жал писать и публиковаться. Все о том же — травах и лугах, росах и ливнях, птичьих голосах… Кладовая солнца, которую он открыл, стала для него и кладезем вдохновения, и золотой жилой востребованной лите- ратуры. Читатели охотно пошли за ним в поля и леса, подобно самому автору спасаясь от жестоких реалий жизни. лавра Литературная Москва претила Пришвину. Он видел, как гнобят одних и возвышают других исключительно по идеологическим мотивам. Был свидетелем обнища- ния и третирования Мандельштама, с которым жил в одной коммуналке, неприятно изумлялся «дрейфу» Блока в сторону воспевания большевизма. Сам подвер- гался нападкам со стороны РАППа (было такое объеди- нение писателей). Даже в его очерках о природе рап- повцы искали антисоветскую крамолу. Вместе с семьей он оставил Москву и переехал в Загорск (так назывался в советское время Сергиев Посад). Но и здесь ему не удалось найти тихое пристанище. Жили Пришвины не- подалеку от стен Троице-Сергиевой Лавры и волей-не- волей стали свидетелями разграбления и поругания этой древней обители.